RUS:

На повестке дня — новая видеоработа Тилля Линдеманна: клип на песню Und die Engel singen. Это крайне сложное полотно для анализа, наполненное множеством различных образов, локаций и метафор, которые непросто объединить в единый, цельный разбор. Именно поэтому наше трактование будет выстроено в хронологическом порядке событий — чтобы вы не запутались и не потеряли нить повествования. В процессе возможны лирические отступления, необходимые для пояснений.

В целом весь видеоряд выстроен вокруг темы абьюзивных отношений, негативного восприятия мужчин в обществе. Он обёрнут в сатиру, поданную через призму радикального феминизма. Кроме того, работа наполнена отсылками к творчеству Дэвида Линча, которому, собственно, и посвящён этот клип.

Сущность мужского пола

Клип начинается с пустой комнаты, где Тилль в образе «человека-слона» из одноимённого фильма смотрит в погашенный экран телевизора. Этот персонаж — уродливый и отталкивающий — может олицетворять стереотипную, безобразную сторону мужской сущности. Он мастурбирует на своё отражение в чёрном экране, что может символизировать упоение собственным превосходством.

В контексте клипа это — скрытая животная природа, нездоровая маскулинность, навязчивое сексуальное желание со стороны мужского пола. Подобные идеи активно продвигаются в современном обществе.

Сталкерство и осуждение откровенности

В следующей сцене мы видим Линдеманна в рыболовном плаще. Интересный факт: точно такой же плащ использовался в Messer-туре 2018 года во время исполнения песни «Fish On».

Здесь появляется символ болезненного подражания объекту обожания. Герой Тилля наблюдает за желаемым объектом через камеры: девушка ест пиццу — и он делает то же самое, копируя её поведение, стараясь быть таким же. Возможно, в этом проявляется и зависть в контексте медийного поля и невозможность мужчине построить карьеру схожими методами.

Однако ключевой мотив — сталкерство как форма абьюза. Это ещё один элемент токсичных отношений, вплетённый в концепцию клипа. Антагонист разбивает телевизор и вытаскивает девушку к себе — сцена, которая может трактоваться как осуждение женской открытости и сексуальности в публичном пространстве. И не только в медийном, но и в более широком социокультурном контексте.

Здесь напрашивается параллель с травлей женщин-актрис после выхода клипов Till The End и Platz Eins. Мы также видим гипертрофированную попытку «научить» тело покорности и смирению — Тилль буквально начинает душить девушку. С этого момента начинается её активное участие — на экране появляется героиня, сыгранная Полиной Ауг.

Комната с фотографиями и телевизорами может также отсылать к Твин Пикс — детективному сериалу, снятому Дэвидом Линчем в 1990-х годах.

Дяди с кошельками

Далее — сцены в приватном джете. Здесь демонстрируется негативный образ влиятельного мужчины, обращающегося с женщиной как с вещью или, если угодно, игрушкой, управляющего ею. Эта сцена перекликается со скандалом, разгоревшимся в 2023 году, когда радикальные феминистки и псевдофеминистки активно поднимали в СМИ тему безнаказанности мужчин с деньгами — тех, кто использует беззащитных девушек исключительно для собственного удовольствия и развлечения. Линдеманн продолжает раскручивать эту тему в своём новом творчестве, начиная ещё с Meine Welt.

В контексте повествования это момент, когда персонаж Тилля «получает» девушку в своё распоряжение, и начинается их история взаимоотношений. По сути, это насильственное принуждение к союзу с собой.

Уродство под маской невинности

Далее разберём образ кролика — в прямом смысле белого и пушистого. Он выступает маской доброжелательности и мнимого расположения. Антагонист пытается расположить к себе героиню Полины Ауг, отвлечь её от реальной угрозы демонстративной вежливостью и карикатурным, детским весельем. Он не воспринимает девушку как взрослого, равного себе человека. Эта попытка скрыть суть под напускной приветливостью становится очевидной в сцене в метро, где вновь появляется ранее упомянутый человек-слон. Эта сцена также может быть интерпретирована как аллюзия на реальные инциденты в общественных местах — случаи домогательств и мастурбации со стороны нездоровых мужчин.

Оторванное ухо кролика может символизировать несоответствие внешнего образа внутреннему содержанию. У героини не складывается ощущение безопасности — это «ухо» Тилль носит с собой, словно нож. Здесь прослеживается прямая отсылка к «Синему бархату» Линча, где ключевым визуальным образом становится отрезанное человеческое ухо, найденное протагонистом во дворе. Кролик же - не что иное как референс к короткометражке «Кролики». Женская проницательность и высокий эмоциональный интеллект не позволяют героине поверить в эту иллюзию «добродушного кролика». Она чувствует фальшь — и символически изгоняет персонажа Тилля из своей жизни. Домом в этой сцене выступает яхта.

Стоит вспомнить, что в системе образов самого музыканта лодки и прочие плавучие средства часто олицетворяют что-то родное, уютное, объединяющее. В финале клипа героиня счастлива: она с улыбкой плывёт к новым горизонтам — к будущему. Впоследствии, это сыграет ключевую роль.

О солидарности с насилием

Далее героиня встречает нового партнёра. Она ищет защиту — и находит её в образе другого мужчины: более молодого, физически сильного, надёжного, с собственным домом. Это символ стабильности и безопасности, воплощение надёжности. Параллельно с этим развивается линия абьюзера — он пытается вернуть жертву, отомстить ей. Сцена, в которой он вновь начинает её душить, подчёркивает возвращение насилия. Примечательно, что новый партнёр героини никак не вмешивается — он остаётся безучастным наблюдателем.

Здесь отражается феномен мужской солидарности, а в более широком смысле — бездействие общества перед лицом насилия. Важно, что так называемый «надёжный» партнёр также проявляет сексуализированные знаки внимания: он облизывает пальцы девушки, пытается споить героиню. Таким образом, даже образ защитника оказывается не столь однозначным — в нём просматриваются те же паттерны поведения, что и у абьюзера, пусть и в более завуалированной форме.

Антагонист — персонаж Линдеманна — топит девушку. Это опять может отсылать к Твин Пикс, где завязка строится на трупе утопленницы. Однако она возрождается в образе ангела — существа светлого, невинного и девственного. Абьюзер продолжает своё насилие, теперь уже в символической форме — он отрезает ей крылья, пытаясь подавить её свободу и лишить независимости. Тилль забирает девушку в своё логово — на яхту — и снова пытается привлечь её внимание, вернуть контроль. Его попытки становятся навязчивыми, отчаянными, что подчёркивает суть абьюзивного поведения: не любовь, а стремление к обладанию.

Бензопила как правосудие

Параллельно появляются кадры с бензопилой. Во-первых, это отсылка к короткометражному фильму Линча «Голова с молотком». Во-вторых, сцена может восприниматься как аллюзия на правосудие или на пробуждение общественного осознания. В более непосредственном, близком к клипу смысле — это аллюзия на женщину. Герой заигрывает с ней, радуется тому, что контролирует ситуацию, получает от этого удовольствие. Он осознаёт опасность — понимает, что в любой момент всё может обернуться против него, — но не останавливается.

Переходя к сценам на яхте, обсудим момент с привязыванием девушки к самому судну. Героиня Полины Ауг в синем бархатном платье — очередная отсылка к Синему бархату. Там это платье было символом покорности партнёру: оно было любимым у антагониста фильма, и он заставлял свою жену носить именно его. Эта сцена отражает зависимость. Мужчина не может жить без женщины — он лихорадочно смеётся и старательно привязывает её к яхте, к этим отношениям, ограничивает её свободу. При этом девушка тоже зависима: от того, куда поплывёт это судно, зависит, утонет ли она или выживет. Когда Тилль связывает её, он указывает на горизонт. Ранее мы говорили, что это важно — это символ планов на светлое будущее. Он показывает: «Вот там всё хорошо, мы вместе туда поплывём». Но это лишь ложные надежды.

Переворот ролей

Далее вновь появляются кадры с бензопилой. Герой Тилля принимает это насилие, обнимает то, что причиняет боль, принимает вину, которую на него возложило общество — если рассматривать сцену в более глобальном ключе. Всё это — сильная зависимость от женщины в отношениях. Теперь на его шее — цепь, символ несвободы. В сцене, девушка ведёт яхту отношений, она находится у руля. Это довольно современное видение партнёрства. Фотографии женщин, лежащие на столе, отражают скрытые желания мужчины — желания, которые он выбрасывает из своей жизни, с этого корабля. Он понимает: ему нужна именно эта женщина, которая ведёт эти отношения. Он не связан физически, но не в силах ничего изменить.

Оба партнёра лежат окровавленные в ванной — это символизирует, что они оба страдают. Они связаны общим абьюзом, но ничего не могут с этим поделать.

Горящий кукольный дом отсылает к фильму Шоссе в никуда — картине, с которой начался международный успех Rammstein, особенно в США. Образ горящего дома символизирует разрушение традиционного представления о взаимоотношениях. Причём именно женщина поджигает этот дом — она разрушает очаг, которым же и управляет. Мужчина в этой сцене показан в состоянии полной беспомощности.

Одержимость и слом

Финальные сцены клипа вновь отсылают к Синему бархату. В контексте повествования всё сводится к тому, что женщину сломал мужчина. Она больше не способна сопротивляться, становится услужливой и несчастной. Мужчине жизненно необходимы секс и сама девушка — он привязывается к ней болезненно, нездорово. Обоих не устраивает эта зависимость, но изменить они уже ничего не могут.

Герой Тилля возвращается к «лону» — это можно интерпретировать как проявление инфантильности, глубинной травмы, связанной с образом матери и полученной в детстве. Он пытается управлять ситуацией, но уже не способен существовать без женщины. Он кричит на неё, ругается, но полностью зависим — и от неё, и от кислородной маски. Параллельно с этим страшная сущность в образе человека-слона негодует и умирает, подводя финальную черту под всей историей.

Заключение

В этом разборе мы не затрагивали технические аспекты клипа. Операторская работа выполнена на высоком уровне, однако к монтажу и постобработке остаются определённые вопросы. Тем не менее, эта работа значительно сильнее предыдущей и, несмотря на свои недостатки, по праву может считаться достойным представителем видеографии музыканта.

В смысловом плане это почти притча об отношениях — сложная, многослойная, легко перекликающаяся со скандалами, в которых был замешан Линдеманн, с его внутренним миром и общественными установками. Всё обёрнуто в утрированную сатиру. Это действительно комплексное произведение, и именно в этом его главная ценность. Клип невозможно трактовать однозначно — он оставляет большое пространство для интерпретаций, в котором каждый сможет найти что-то своё.

Разбор выполнен @RoSchreier и не претендует на объективность. Все домыслы и оценочные суждения являются мнением автора. Создано специально для FLAMMENMEER.

ENG:

Today we’re looking at Till Lindemann’s latest music video: Und die Engel singen. This is a highly complex and multi-layered piece filled with a wealth of imagery, locations, and metaphors that defy a straightforward or unified interpretation. For this reason, our analysis will follow the chronological order of the video’s events—to help you stay oriented and maintain a clear line of narrative. Along the way, we’ll occasionally digress into lyrical or symbolic tangents to provide necessary context.

The overarching visual narrative revolves around abusive relationships and the negative perception of masculinity in modern society. These themes are wrapped in biting satire, presented through the lens of radical feminism. The video also contains numerous references to the works of David Lynch—to whom this piece is, in fact, dedicated.

The Nature of Masculinity

The video opens in an empty room. Lindemann, styled as the Elephant Man (from the eponymous film), stares into a blank TV screen. This grotesque, repellent figure may symbolize the stereotypical, disfigured nature of masculinity. He masturbates to his own reflection in the black screen—a metaphor for self-obsession and toxic self-aggrandizement.

In this context, it reflects the primal, unhealthy side of masculinity: compulsive sexual desire, domination, and egocentrism—concepts that are widely discussed and critiqued in today’s society.

Stalking and the Shaming of Sexual Openess

In the next scene, Lindemann appears in a fisherman’s raincoat—a direct nod to the Messer Tour 2018 where he wore the same outfit during Fish On.

Here we can see a symbol of obsessive mimicry. Till spies on a woman via hidden cameras: she eats pizza—so does he. He imitates her every move in an attempt to become like her. This may also be read as an envious commentary on the media sphere and how men struggle to achieve similar success via such methods. But the core theme here is stalking—a disturbing manifestation of abuse. The antagonist breaks the TV and drags the woman into his world. This moment can be seen as a critique of how society punishes women for being openly sexual or expressive—whether in media or the cultural context.

This echoes the public backlash against female actresses following the releases of Till The End and Platz Eins. A hyperbolic effort to “teach” submission follows—Lindemann begins to strangle the woman. This marks the emergence of a fully developed female protagonist, portrayed by Polina Aug.

A room filled with photos and televisions might also reference Twin Peaks—David Lynch’s iconic 1990s mystery series.

Men with Wallets

We’re then transported to a private jet, where the powerful man treats the woman as property—an object to command and manipulate. This sequence mirrors the 2023 scandal in which radical and pseudo-feminists condemned the impunity of wealthy men who exploit vulnerable women for pleasure. Lindemann revisits this theme—first explored in Meine Welt—in his current work.

Within the narrative, this is the moment the protagonist "acquires" the woman and their abusive relationship begins—essentially forced union under the guise of romance.

The Mask of Innocence

Now let’s examine the rabbit motif—a literal white, fluffy bunny that serves as a mask of false friendliness. The antagonist tries to charm Polina Aug’s character with exaggerated politeness and cartoonish cheer, refusing to recognize her as an equal adult. This mask slips in the subway scene, where the Elephant Man reappears—perhaps an allusion to real-life public incidents of harassment and indecent exposure.

The rabbit’s severed ear may symbolize the dissonance between outer innocence and inner threat. The heroine senses this danger—the ear becomes a kind of weapon, something Lindemann’s character carries like a knife. This directly references Blue Velvet, where a severed human ear serves as a disturbing visual anchor. The rabbit itself is likely a nod to Lynch’s short film Rabbits. The woman’s intuition and emotional intelligence allow her to see through the illusion. She rejects the rabbit persona and symbolically expels Lindemann’s character from her life.

Here, the yacht becomes a metaphorical “home”—a recurring motif in Lindemann’s visual language representing safety and intimacy. In the final yacht scene, the woman smiles as she sails toward a new horizon—toward the future. This moment will later prove pivotal.

On Solidarity with Violence

Soon, the heroine meets a new partner: a younger, stronger man with a house of his own. He represents stability and security. Meanwhile, the abuser tries to reclaim and punish his former partner. When he strangles her again, the new man watches but does nothing. His passivity illustrates male solidarity—or more broadly, society’s apathy in the face of violence. Even this “protector” shows signs of subtle predation: he licks her fingers, tries to get her drunk. Thus, the seemingly safe relationship also carries problematic undertones—mirroring the abuser’s behavior in a more insidious form.

Eventually, Lindemann’s character drowns the woman—a possible nod to Twin Peaks, where the story begins with a drowned female victim. However, she is reborn as an angel—pure, innocent, and ethereal. The abuser continues his symbolic violence, cutting off her wings in a final attempt to control and strip her of independence. He brings her back to his lair—a yacht—and again tries to win her over. His behavior becomes obsessive and desperate, underscoring the truth of abusive relationships: it’s not love, but a pathological need for possession.

The Chainsaw as Justice

A chainsaw now appears—a reference to Lynch’s short film Head with Hammer. In one reading, it symbolizes justice or awakening public consciousness. Within the video, it represents the woman herself. Lindemann’s character toys with it, enjoys his perceived control—but knows that power can turn against him at any moment. Still, he pushes on.

On the yacht, the woman is bound to the vessel—now wearing a blue velvet dress, another Blue Velvet callback. In the film, this dress symbolized submission; the antagonist’s wife was forced to wear it. This scene reflects mutual dependency. Lindemann’s character can’t live without her—he laughs manically as he ties her to the yacht, to the relationship, trapping her. But she, too, is dependent: her fate is tied to the ship’s course—whether it sinks or stays afloat. He gestures toward the horizon—a symbol of hope and a better future. But it’s a false promise.

Role Reversal

The chainsaw returns. Lindemann embraces the violence, internalizes the pain, and accepts the guilt placed on him by society—if we interpret this globally. It reflects his overwhelming dependency on the woman. Now the chain is around his neck—a symbol of his own lack of freedom. The woman is now steering the “relationship ship.” This represents a modern view of partnership. Photos of other women on the table reflect suppressed desires—desires he ultimately rejects. He’s no longer physically restrained, but emotionally paralyzed. He wants only this woman—she is now in control.

Both are shown, bloodied, in a bathtub—symbolizing shared suffering. They're mutually bound by the trauma of the relationship.

A burning dollhouse references Lost Highway, the film that launched Rammstein’s fame in the U.S. The burning home signifies the destruction of traditional relationship roles. The woman sets it ablaze—destroying the very hearth she once maintained. The man, meanwhile, is depicted as helpless and powerless.

Obsession and Collapse

In the final scenes—again evoking Blue Velvet—we see that the woman has been broken by the man. She can no longer resist. She becomes submissive, joyless. The man, for his part, is deeply, destructively attached to her. He cannot live without sex, without her presence. Their mutual dependence is toxic, but irreversible.

Lindemann’s character regresses—back to the “womb.” This suggests infantile dependency and a deep-rooted maternal trauma. He tries to assert control, but is now utterly reliant on the woman—on her, and on an oxygen mask. Simultaneously, the monstrous Elephant Man figure dies—bringing the story to a symbolic close.

Conclusion

We have deliberately left out technical aspects of the video. While the cinematography is of high quality, some questions remain about editing and post-production. Nevertheless, this is a much stronger work than Lindemann’s previous video—and despite its flaws, it deserves recognition as a significant entry in his videography.

Conceptually, this is more than a music video—it’s a fable about relationships. It’s complex, layered, and richly symbolic, resonating with the scandals surrounding Lindemann, his inner world, and prevailing social dynamics. All of it wrapped in grotesque satire. That’s where its real power lies. It defies single interpretation and leaves ample room for discussion—everyone will find their own meaning here.

This review was conducted by @RoSchreier and does not claim to be objective. All interpretations and judgments are solely the author’s opinion. Created exclusively for FLAMMENMEER.

Edited June 12, 2025Jun 12 by RoSchreier